На главную страницу архива
Другие статьи Александра Воронеля


Опубликовано в израильской русскоязычной газете "Вести" ("Окна") 23.05.2002

Александр Воронель

Большой беспорядок в гуманном мире



В борьбе за мир

Однажды, в конце 50-х, в доме Даниэлей, где мы с женой дневали и ночевали, появились необычные гости, французские ученые-русисты, решительно рыжий Клод Фрийу и деликатно белесый Мишель Окутюрье. Красивые фамилии. Кажется, они были тогда коммунисты. Их привел Андрей Синявский из своего Института мировой литературы. Железный занавес был еще вполне надежен, но кое-где просверлены были дырочки для дыхания. Они, конечно, интересовались неофициальной литературой и ненормативной лексикой, но нам были любопытны они сами - живые, невыдуманные люди из несуществующей, легендарной страны "Запад".

Коммунистическая партия Франции, в ходе своей тогдашней беззаветной борьбы за мир, приняла резолюцию, что в случае войны с Советским Союзом они откажутся стрелять и сложат оружие. Мы с интересом расспрашивали гостей, что это для них означает.

Тут выяснилось, что гости воспринимали всерьез только эмоционально-вдохновляющую часть резолюции своей партии, а уголовную оставляли безо всякого внимания, считая саму возможность войны совершенно нереальной. Наивно, а-ля Евтушенко, они обращались и к нашим лучшим чувствам: неужто вот вы могли бы выстрелить из какой-нибудь смертоносной штуковины, зная, что мы с Клодом, беззащитные, стоим тут, прямо перед вами?

Я был в тот день в легкомысленном настроении и, играючи, взял на себя роль простого советского человека, который без размышлений стреляет, в кого велят, и с энтузиазмом, мол, выполнит завет великого нашего предшественника и миротворца Чингисхана омыть наконец танковые гусеницы в волнах последнего моря. Впрочем, я не скрыл от них и некоторых малоизвестных деталей советской военной тактики, при которой в затылок наступающей армии движутся заградительные отряды КГБ с пулеметами. На тот, исключаемый идеологией случай, если доблестные воины вздумают уклониться от дороги чести. Так что идея, которую развивает их коммунистическая партия, могла зародиться (если только не в Отделе диверсий КГБ) лишь в лоне отжившей, растленной системы, несущей свою гибель в себе самой, В пределах же цветущего, хотя, быть может и неизбежно суженного советского миропонимания на каждый заданный и незаданный вопрос дается лишь один-единственный ответ и он дается нам в своей самой категорической форме. Если для торжества мира во всем мире надо будет оккупировать еще незамиренную часть Германии и всю Францию с Бенилюксом, нам останется только сделать это как можно скорей.

Французы слегка переменились в лице и стали всерьез объяснять, что в ходе такого конфликта двух различных подходов к вопросу о всеми нами желанном мире может пострадать нежная западная культура,

"Культу-ура!" - обрадованные завязавшемуся балагану загалдели, заулюлюкали мы все: "И изнеженные римляне тоже воображали, что вся культура погибнет вместе с ними! Но... свежая варварская кровь влила новые силы в тело Европы, и всего-то через каких-нибудь десять... ну, двенадцать веков культура расцвела еще богаче, разнообразней... Ну, допустим, русские солдаты в простоте своей и в самом деле развесят портянки где-нибудь в Лувре или на Елисейских полях. Ну, может, даже истопят на дрова Булонский лес. Зато, потом..." В общем, да! Скифы мы. Да, азиаты... Грядущие гунны. Если враг не сдается - с кем вы, мастера культуры?

Тут рыжий Клод не выдержал наших половецких плясок и сказал, что раньше, во Франции, он был против применения атомного оружия, а теперь окончательно осознал, что сильно ошибался: "Я, конечно, понимаю, что вы шутите, но ваши шутки показывают, как мало вы привязаны к Культуре, поверхностно и неблагодарно принимая ее дары. Говоря о цивилизации, вы неясно сознаете, чем вы, в сущности, ей обязаны. Да, римский мир погиб, потому что он не сумел побороть варваров. Но у римлян не было атомной бомбы. Если бы она у них была, они просто обязаны были бы сбросить ее на этих дикарей! Это был бы их культурный и нравственный долг".

Что была ему Гекуба? Почему так безоговорочно он стал на сторону классово чуждых римлян? Профессионально к тому же хорошо зная их жестокий и страшный мир? Такой безоглядной верности принципу мы от него не ожидали. Да и сами тогда не имели ничего похожего за душой. Советские люди вообще поздно развивались. Русская культура нам в этом немало способствовала.


"Мир - театр, люди - актеры". А кто зрители?

Прошло более тридцати лет, и многие из нас вблизи познакомились с западной . культурой, оценили ее и даже поняли, почему стоило ее от нас защищать. Однако еще большее число людей в России почувствовали и то, что пережили в свое время римляне (в самом деле, изнеженные они были или нет?) при падении Империи. Разверзающуюся бездну под ногами и беспросветный хаос вокруг. Состояние невесомости. Потерю координатной ориентации. Оказалось, что скифов между нами не было.

Мы как род разучились жить в голой степи, есть сырое мясо и спать на одной ноге. Мы нуждаемся в упорядоченности окружающего мира. Хотя бы только для того, чтобы установить некую упорядоченность и в своей жизни. Эти две фундаментальные упорядоченности (И.Кант: "Звездный мир над нами и нравственный Закон внутри нас") редко осознаются одновременно, но не могут существовать друг без друга.

И хотя одна из них представляется далекой от нас, а другая кажется личным делом каждого, беспорядок в любой из них очень скоро угрожающе проступает в пугающих очертаниях другой.

Отсутствие уверенности в порядке мироздания (включая и человеческое общежитие) немедленно сказывается на нашей уверенности в себе. Колебания в этом порядке - качка - вызывают панику, морскую болезнь. Так же и, напротив, недостаток последовательности в личном мышлении приводит индивида к перекошенной картине миропорядка и неадекватной оценке своей роли в нем.

Здоровый человек, живущий среди людей, с возрастом так или иначе определяет свои отношения с миром и обществом (как согласные, например, либо враждебные) и свершает затем свою одинокую траекторию (доброго малого или производителя бед, благотворителя или тирана) на фоне общественной сцены, остающейся неизменной. Он обычно, более или менее, уверен, что знает свою роль и площадку, на которой действует. Шесть метров, скажем, в ширину, три метра в глубину и столько-то на декорации... Актеры в любой жизнеподобной драме соотносятся со сценой и сотрудничают между собой, даже если они разыгрывают непримиримый конфликт

Однако сегодняшняя реальность подсовывает нам спектакли, в которых труппа не подыгрывает друг другу, не следует тексту и держится разных взглядов как на свойства своей площадки, так и на то, кто какие роли играет. Иногда, похоже, актеры и сами не знают этого и ищут поддержки прямо в зрительном зале, импровизируя по ходу дела. Так что, пожалуй, не все люди - актеры.

Представьте себе, что в хорошо нам известной пьесе "Доктор Айболит" на сцену выбегает черный лоботряс с ножом, хватает Танечку и Ванечку и, бросая их в костер, густым басом трогательно поет арию Айболита. Затем входит лысый коротышка в очках и белом халате, стетоскопом повергает детину наземь и нежным тенором угрожает ему всеобщим осуждением,

Зрители в зале, как водится, не читавшие первоисточника, недоумевают, кто есть кто, о чем пьеса, кому сочувствовать и за что хлопать. (Я смотрел однажды в Новосибирске египетский фильм, в котором огромный звероподобный еврей с кухонным ножом гонялся за нежной девочкой-мусульманкой с трогательными школьными косичками, чтобы зарезать ее по поручению своей людоедской сионистской организации. Крики ужаса и сочувствия жертве сопровождали сцену из кинозала.) Это совсем не смешно, потому что людям, привыкшим к детгизовским картинкам, очевидно, что черный человек должен быть Бармалей, но зато тем, кто привык к антисемитским карикатурам, естественно думать, что лысый в очках - еврей, убийца и колониалист в белом халате. Что, интересно, должен думать, глядя на это, черный еврей-эфиоп?

Там, где одни будут визжать от ужаса, другие, возможно, завизжат от восторга. И когда некоторые из возмущенных зрителей затопают ногами, другая часть зала может сделать то же самое в знак своего одобрения.

Если депутат кнессета, араб Дарауше, объявляет на весь мир военную диктатуру в Сирии "оплотом и надеждой демократии", мы сознаем, что он понимает свою роль иначе, чем мы. Но он, по-видимому, также и обращается к незнакомому нам зрителю, для которого оценка лжи, как формы коммуникации, тоже сильно отличается от принятой среди нас. Как может продолжаться спектакль, в котором представления актеров о себе и о пьесе так сильно различаются? Могут ли они вообще сохранять душевное равновесие при ежедневном взаимодействии?


Вавилонское столпотворение

Во всех цивилизованных странах мы приближаемся к вавилонскому смешению языков (тем более что и буквально это тоже происходит).

Сосед рядом видит другое небо над головой, и его нравственный закон необязательно покажется нам таковым же. Герои, которых он чествует, могут показаться нам извергами, и - наоборот.

В нашем мире одномоментно сосуществуют люди разных культур, которые видят мир не просто по-разному, но настолько несовместимо, что поневоле вспомнишь давних французских гостей и их нежданную апологию древних римлян.

А римлянам было бы легко бросить атомную бомбу! У них-то не было сомнений, что наседающие на них варвары - дикари. У них не было и тени сомнения, что жизнь дикаря ничего не стоит. И они были еще не настолько изнеженны, чтобы жестокость войны их травмировала.

Европейский гуманизм учит нас, что люди другой культуры, может быть, не дикари. Что их жизнь должна быть так же драгоценна, как и наша. Что нет ничего на свете страшней войны и человекоубийства... Тогда, может быть, и права была их французская коммунистическая партия, как бы ни были далеки от гуманизма ее подлинные мотивы? Разве главная ценность гуманизма - не человек?

Люди других культур, окружающие нас, в большинстве не дикари. Но они, как правило, иначе, чем мы, относятся к своим культурам.

Конструктивно-критическое отношение, при котором можно допустить относительность своего правоверия и некоторую ценность иного подхода, свойственно только определенному слою гуманистически настроенной американо-европейской элиты и связано с относительным религиозным хладнокровием, чтобы не сказать - скептицизмом. Такое отношение часто включает несколько небрежное обращение с внешними (но иногда и содержательными) знаками и символами своей культуры.

Журналисты, актеры и телевизионщики, конечно, входят в эту группу, и поэтому общественное мнение многих стран (пока это не касается их благосостояния) формируется в духе ярких, свободолюбивых идей. Типовое отношение к чужеродному культурному вторжению, которое угрожает устоявшимся нормам, они выражают в самокритичной форме: "А чем эти люди хуже нас?"

Большинство евреев в мире, по крайней мере формально, бездумно отождествляют себя с этой далеко продвинутой социальной группой и ее передовыми идеями без берегов.

Но большинство человечества, психологически естественно (хотя и без ссылок на Канта), стремится сохранить берега и, оберегая душевную упорядоченность, относится к своим культурам и их религиозным основаниям ревниво и всерьез. Это делает большинство во всякой стране культурно консервативным, то есть в какой-то степени фундаменталистским.

Доброжелательное отношение к представителю чужой культуры есть условие, необходимое для сосуществования, но далеко не достаточное. Достаточным оно было бы только при наличии также и искреннего стремления к пониманию и готовности к самоограничению в связи с этим. На деле, однако, у людей есть только стремление свести свое культурное отличие к простой формуле, вытекающей из собственной культуры, и ограничиться этим словесным решением проблемы (возможно, неразрешимой). Так, негров в Америке сначала уважительно переименовали в "черных американцев", предполагая, что если они ничем, кроме цвета, не отличаются, это им польстит. Теперь, с появлением черного расизма, их стали называть уже "афро-американцами", и это открыло целый спектр новых возможностей для демагогии, но нисколько не продвинуло проблему к решению.

Израильская идея мира, который мы упорно навязываем, почему-то не вызывает положительного отклика в арабской душе. Они правильно понимают этот будущий мир как наше завоевание, ибо мы культурно сильнее и несомненно будем существенно влиять на их образ жизни. Они, может быть, были бы даже не против, если бы эта инициатива исходила от них, на их условиях и в результате их превосходства. Собственно, их образ жизни, как они себе это представляют, автоматически предполагает такое превосходство, и наше независимое существование просто нарушает этот свыше установленный порядок.

Здесь бодрая логика гуманистической цивилизации претыкается, ибо сталкивается с непреодолимым препятствием, лежащим в природе этого контакта: с одной стороны, мы якобы ни при каких обстоятельствах не хотим осквернить чужие святыни (ибо чем же "они" хуже нас?), а с другой стороны, мы ведем себя так, как будто таких святынь на свете нет (в частности, у нас нет) и быть не может.

Если мы таким путем невольно внушаем окружающим мысль, что в мире вообще нет ничего святого, мы бросаем оправданное подозрение на искренность нашего уважения к их верованиям. Если же мы создаем впечатление, что ничего святого нет только у нас самих, мы последовательно, всегда и во всем должны уступать представителям других культур. Ибо относительное должно отступить перед абсолютным. Это только справедливо. К тому же "лишь бы не было войны". Мы ведь гуманисты...

Однако на самом деле здесь кроется фактический обман противной стороны, отчасти замешанный и на самообмане. У тех, кто слабо себе представляет основания гуманизма, возникает ложное представление о пределах уступчивости человека западной культуры. Мы своим показным либерализмом систематически вводим в заблуждение всех, кто недостаточно знаком с нашим образом жизни. Конечно, этот образ жизни включает значительное материальное благополучие, которое больше всего остального режет глаза народам бедных, неустроенных стран. Но суть дела состоит в том, что это благополучие достигнуто в значительной степени благодаря образу жизни, связанному с гуманизмом и уступчивостью, а не наоборот.

Именно этот образ жизни, в его целом и в деталях, есть наша святыня.

Бедный, наивный Саддам Хусейн легко попался на удочку уклончивых формулировок, принятых госдепартаментом США, и решил, что он может беспрепятственно захватить Кувейт и вообще все, что удастся. И Гамаль Абдель Насер в свое время пал жертвой такой же варварской наивности. В прошлом войны в Корее, Вьетнаме и Анголе были спровоцированы кажущейся беспредельной уступчивостью западной стороны. Также и аргентинский президент неспроста решил высадиться на Фолклендских островах, потому что поверил в безграничный английский гуманизм.

Всяким уступкам, однако, приходит конец всякий раз, когда нарушается невидимая грань между опасностью для жизни западного человека и опасностью его образу жизни. Ничто человеческое гуманизму не чуждо. В том числе и война. И атомная бомба.

Наши французские гости разом потеряли присущее им чувство юмора, едва лишь учуяли угрозу своей привычной свободе. Ирония слетает с европейца всякий раз, как он ощущает ограничение в выборе.

Нет, отнюдь не человек - святыня современного гуманизма, а только его свободный выбор.


Гуманизм по-советски и по-английски

Советские власти, лишенные всякого гуманизма, насильственно, через нос, кормили протестующего Сахарова, трогательно заботясь о его жизни. А защитник европейского гуманизма Маргарет Тэтчер хладнокровно дала умереть ирландским террористам, объявившим голодовку с требованием статуса политических заключенных.

Она, как многие считали, недостаточно заботилась об их жизни. Но ей и в голову не пришло с помощью медицины посягнуть на их свободу воли.

Она же без колебаний объявила и довела до победного конца войну за Фолклендские острова, где проживала горстка британских граждан, чьи священные права были нарушены аргентинской агрессией. "Железной леди" Тэтчер назвали не просто за то, что она иногда поступала смело вразрез с сиюминутным общественным мнением своей страны, а за то, что у нее всегда хватало духу быть до конца верной своей более глубокой английской традиции.

"Никогда, никогда, никогда англичанин не будет рабом..." Корень этой формулы кажется весьма далеким от той кротости, какую мог бы ожидать от христиан неискушенный наблюдатель. Он происходит, однако, от систематического чтения англичанами Библии, которое еще со времен Реформации стало их традицией.

Гуманизмом в учебниках часто называют элитарное католическое вольнодумство, возникшее в Италии в XIV веке. Но англосаксонский гуманизм наследует скорее более поздней, протестантской, сильно смахивающей на фундаментализм, борьбе за свободу совести. Объявив недействительной власть центральной религиозной инстанции - католической церкви, - протестантизм раньше или позже вынужден был признать законность индивидуального суждения, то есть веротерпимость.

Протестантизм, особенно у англичан и американцев, - это не одна религия, а целый спектр весьма различных толкований Писания, за каждое из которых люди в свое время готовы были умереть.

Веротерпимость, таким образом, утвердилась среди протестантов не вследствие религиозного равнодушия, а из-за их фундаменталистского рвения, натолкнувшегося на ограниченную способность людей проникнуть в истину Божественного откровения. Гуманистическое свободомыслие, наследующее этой суровой традиции, поверхностному наблюдателю кажется иногда всего лишь легким ироническим умонастроением, приемлемым и желанным на всех континентах. На самом деле, однако, именно свободомыслие является одной из наиболее агрессивно действующих догм, в отношении себя никакой свободы не допускающей,

Право британского гражданина, мусульманина Салмана Рушди иронически комментировать Коран оказалось в Англии святыней, на защиту которой от мусульманского фундаментализма была мобилизована вся английская служба безопасности.


До прихода мессии

Пуританский фундаментализм опирался на основной массив текста Библии - Ветхий Завет. Общая с евреями основа, включающая идею избранности и безусловное право на землю Израиля, привела Англию в свое время к Декларации Бальфура и признанию сионизма (тем более что такое признание вело тогда также и к подрыву мощи соперника - Оттоманской империи). Эта идея в какой-то степени и сейчас присутствует в западной политической культуре, как несформулированная идеология, как подспудный консенсус. (Заметим, однако, что католическая церковь, как и православная, в этот консенсус не входит. И в международном движении "христианских сионистов" нет ни католиков, ни православных.)

Именно в духе этого консенсуса всегда формулировали свою идею нерелигиозные сионистские лидеры. В интервью газете "Монд" в 1971 году Голда Меир, тогда премьер-министр, верно рассчитывая на понимание европейцев, заявила, что ничуть не озабочена непризнанием Израиля арабскими странами. "Эта страна, - сказала она, - существует на основе обетования самого Господа. Было бы нелепым испрашивать у кого-то еще подтверждения ее легитимности". Хотя она, наверное, верила в то, что говорила, в Декларации независимости, которую, среди прочих, и она подписала, имя Божье все же не упоминается, По-видимому, это не случайно.

Упоминание Бога в Декларации независимости еврейского государства превратило бы процедуру признания Израиля в религиозный диспут, прежде всего в самом Израиле.

Для русских евреев доперестроечных времен существование Израиля виделось непреложным фактом, альтернативным противоестественному существованию советской власти. После перестройки советские евреи восприняли израильский Закон о возвращении как закон природы.

Вольно или невольно, все мы сделали экзистенциальный выбор. "Отступать некуда - позади Москва". Вкусив западного образа жизни в израильском варианте, мы не очень-то нуждаемся в оправдании нашего существования, как никогда не было его и в нашем советском статусе.

Истина безбожного гуманизма состоит в том, что право на существование дает только сама способность себя защитить, Это та сторона израильской действительности, которая русским евреям совершенно понятна.

Господствующий в юриспруденции Запада "легальный позитивизм"' также признает закон реальным, лишь если он эффективно может быть воплощен в жизнь. В конечном счете, как и тысячи лет назад, всякий закон основывается все-таки на примате силы.

По-видимому, такое положение продлится еще и в будущем, пока не придет мессия. И пока его все нет, законность существования Израиля не будет обеспечена, если она не сможет быть подкреплена силовыми, внеюридическими доводами, как это происходило и происходит в Кувейте, Боснии и других странах. Сейчас и потом. Это та сторона израильской действительности, которая особенно несимпатична евреям западного происхождения.

Сионистская идея может быть в той или иной форме принята (либо оспорена) только народами, для которых библейская традиция что-то значит.

Вот что пишет в очерке истории Израиля популярная журналистка:

"Хотя это произошло 35 веков назад, именно с ветхозаветной истории Авраама, с миссии, возложенной на него Богом, и Его обетования о земле ("Твоему потомству дам Я эту землю") мы начнем изложение истории современного Израиля, каким бы странным это ни казалось на первый взгляд... Не столь существенным представляется нам вопрос, жил ли Авраам на самом деле или он послужил лишь крайне важным символом. Но что действительно исполнено значения, что влияет непосредственно на повседневную жизнь Израиля, Ближнего Востока, а значит, и большой части современного мира, что является для миллионов людей источником вдохновения, либо священным писанием, либо легендой и анахронизмом, или даже дезинформацией - это Обет и многочисленные его толкования, возникшие за истекшие с тех пор тысячелетия" (Рина Самюэль. "История современного Израиля", 1993).

Таким образом, существование Государства Израиль бросает вызов фундаментального характера и тем, кто верит, и тем, кто не верит в бытность Завета и Обетования. На всей остальной земле только небольшое меньшинство в какой-то степени заинтересовано знать, что же на самом деле обещал Господь евреям на горе Синай и значит ли это что-нибудь для сегодняшнего дня. Но как раз только среди этого меньшинства гуманизм и имеет некоторое заметное распространение.

Только в среде вышеупомянутого меньшинства, собственно, и происходит то непрерывное творческое (социальное и технологическое) совершенствование, которое невольно заражает и весь остальной мир идеей прогресса. Такое брожение, по-видимому, и возможно лишь в обществе, где постоянно остается некая неуверенность в окончательном характере известных истин. Однако эта неуверенность происходит не от иронического отношения к истине, а от фундаменталистского стремления ко все большей ее полноте.

Будучи недостаточно формализовано, гуманистическое мировоззрение в других своих аспектах производит впечатление безграничного свободомыслия, чуть ли не формы атеизма. Человек, приобщившийся к этой цивилизации на одном из последних ее этапов, с трудом сможет объяснить, почему, собственно, не "все позволено". (Ведь Бога как будто нет... Или, может быть, Он всего лишь не упоминается всуе?)

Только глубоко укорененным ее носителям ясны исходные аксиомы. Без них, однако, все здание становится слишком шатким.

(Можно, конечно, не верить и пяти аксиомам Евклида. Но без них вся его геометрия лишается доказательной силы. Можно, впрочем, построить и другую геометрию. Но с ней вряд ли удастся достигнуть в истории столь же впечатляющих технологических успехов.)

Более многочисленные в мире фундаменталисты-мусульмане уверены, впрочем, что Мухаммед в свое время уже решил большую часть вопросов и истинно верующим остается лишь следовать его простым и ясным указаниям. Среди прочих он решил и еврейский вопрос, навсегда отменив Божье обетование.

В этом, как и во многом другом, ислам - нормирующая теория - натолкнулся на неодолимые препятствия со стороны фактического положения дел. Пророчества Мухаммеда, чтобы остаться верными, настоятельно требуют исправить имеющийся в мире непорядок. Это обрекает мусульманский фундаментализм на грандиозную по масштабам борьбу со всем западным миром, которая еще может вдохновить множество амбициозных романтиков и выдающихся вождей. Более скромные среди них готовы ограничиться и менее масштабными проектами, вроде уничтожения Израиля, убийства Салмана Рушди или, на худой конец, какого-нибудь одинокого пенсионера в скверике.

Никто не спрашивал нас, израильтян, старых или новых, хотим ли мы играть на этой сцене и нравится ли нам наша роль. Но изменить ее нам не дано, потому что наш фундаментализм состоит в нашем стремлении остаться полноправными членами той части мира, которой гуманизм не позволит однозначно решать, что именно диктует в каждый данный момент Божья воля.

Большинство же человечества в любом случае останется только зрителями, которым предстоит встретить умеренными аплодисментами равно благополучный или трагический финал этой драмы идей, не слишком отягощая себя сопереживанием.

23.05.2002



На главную страницу архива
Другие статьи Александра Воронеля

Created by: Zakan | mirror 1 | mirror 2 | Email: zakan@narod.ru